Неточные совпадения
Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым
был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно
била в глаза желтая краска на каменных домах и скромно темнела серая на деревянных.
Слова хозяйки
были прерваны странным шипением, так что гость
было испугался; шум походил на то, как бы вся комната наполнилась змеями; но, взглянувши вверх, он успокоился, ибо смекнул, что стенным часам пришла охота
бить. За шипеньем тотчас же последовало хрипенье, и, наконец, понатужась всеми силами, они пробили два часа таким звуком, как бы кто колотил палкой по разбитому горшку, после чего маятник пошел опять покойно щелкать направо и налево.
Знаю, знаю тебя, голубчик; если хочешь, всю историю твою расскажу: учился ты у немца, который кормил вас всех вместе,
бил ремнем по спине за неаккуратность и не выпускал на улицу повесничать, и
был ты чудо, а не сапожник, и не нахвалился тобою немец, говоря с женой или с камрадом.
Вдруг, что ж ты думаешь, Азамат? во мраке слышу, бегает по берегу оврага конь, фыркает, ржет и
бьет копытами о землю; я узнал голос моего Карагёза; это
был он, мой товарищ!..
Она бросалась к детям, кричала на них, уговаривала, учила их тут же при народе, как плясать и что
петь, начинала им растолковывать, для чего это нужно, приходила в отчаяние от их непонятливости,
била их…
— Боже! — воскликнул он, — да неужели ж, неужели ж я в самом деле возьму топор, стану
бить по голове, размозжу ей череп…
буду скользить в липкой теплой крови, взламывать замок, красть и дрожать; прятаться, весь залитый кровью… с топором… Господи, неужели?
Стал я ему докладывать все, как
было, и стал он по комнате сигать и себя в грудь кулаком
бил: «Что вы, говорит, со мной, разбойники, делаете?
— Знаю, что глупо! Хошь
бей! А что, вправду
была у тебя какая-нибудь твердая мысль?
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена
была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно
бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка.
Все
были в тревоге и не понимали друг друга, всякий думал, что в нем в одном и заключается истина, и мучился, глядя на других,
бил себя в грудь, плакал, ломал себе руки.
—
Била! Да что вы это! Господи,
била! А хоть бы и
била, так что ж! Ну так что ж? Вы ничего, ничего не знаете… Это такая несчастная, ах, какая несчастная! И больная… Она справедливости ищет… Она чистая. Она так верит, что во всем справедливость должна
быть, и требует… И хоть мучайте ее, а она несправедливого не сделает. Она сама не замечает, как это все нельзя, чтобы справедливо
было в людях, и раздражается… Как ребенок, как ребенок! Она справедливая, справедливая!
— Вообразите, я
был у вас, ищу вас. Вообразите, она исполнила свое намерение и детей увела! Мы с Софьей Семеновной насилу их отыскали. Сама
бьет в сковороду, детей заставляет плясать. Дети плачут. Останавливаются на перекрестках и у лавочек. За ними глупый народ бежит. Пойдемте.
— Небось со вчерашнего не
ел. Целый-то день прошлялся, а самого лихоманка
бьет.
Она выла, визжала и причитала, спеша, торопясь, выпуская слова, так что и разобрать нельзя
было, о чем-то умоляя, — конечно, о том, чтоб ее перестали
бить, потому что ее беспощадно
били на лестнице.
Студент разболтался и сообщил, кроме того, что у старухи
есть сестра, Лизавета, которую она, такая маленькая и гаденькая,
бьет поминутно и держит в совершенном порабощении, как маленького ребенка, тогда как Лизавета, по крайней мере, восьми вершков росту…
В городах целый день
били в набат: созывали всех, но кто и для чего зовет, никто не знал того, а все
были в тревоге.
Здесь тоже духота
была чрезвычайная и, кроме того, до тошноты
било в нос свежею, еще не выстоявшеюся краской на тухлой олифе вновь покрашенных комнат.
— Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, — да вы, может
быть, и сами лучше это знаете, — что многие запорожцы позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь и веры неймет. Потом опять в рассуждении того пойдет речь, что
есть много таких хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что такое война, тогда как молодому человеку, — и сами знаете, панове, — без войны не можно пробыть. Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не
бил бусурмена?
«Так
есть же такие, которые
бьют вас, собак!» — сказал он, кинувшись на него.
— Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное
било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя
было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и
поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!
Своих, чертов сын, своих
бьешь?..» Но Андрий не различал, кто пред ним
был, свои или другие какие; ничего не видел он.
Несмотря на все это, то
есть что Захар любил
выпить, посплетничать, брал у Обломова пятаки и гривны, ломал и
бил разные вещи и ленился, все-таки выходило, что он
был глубоко преданный своему барину слуга.
Она повествует ему о подвигах наших Ахиллов и Улиссов, об удали Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алеши Поповича, о Полкане-богатыре, о Калечище прохожем, о том, как они странствовали по Руси,
побивали несметные полчища басурманов, как состязались в том, кто одним духом
выпьет чару зелена вина и не крякнет; потом говорила о злых разбойниках, о спящих царевнах, окаменелых городах и людях; наконец, переходила к нашей демонологии, к мертвецам, к чудовищам и к оборотням.
Тут
были князья Пьер и Мишель, из которых первый тотчас преподал Андрюше, как
бьют зорю в кавалерии и пехоте, какие сабли и шпоры гусарские и какие драгунские, каких мастей лошади в каждом полку и куда непременно надо поступить после ученья, чтоб не опозориться.
— А контракт-то, контракт-то каков заключили? — хвастался Тарантьев. — Мастер ты, брат, строчить бумаги, Иван Матвеевич, ей-богу, мастер! Вспомнишь покойника отца! И я
был горазд, да отвык, видит Бог, отвык! Присяду: слеза так и
бьет из глаз. Не читал, так и подмахнул! А там и огороды, и конюшни, и амбары.
Слово
было жестоко; оно глубоко уязвило Обломова: внутри оно будто обожгло его, снаружи повеяло на него холодом. Он в ответ улыбнулся как-то жалко, болезненно-стыдливо, как нищий, которого упрекнули его наготой. Он сидел с этой улыбкой бессилия, ослабевший от волнения и обиды; потухший взгляд его ясно говорил: «Да, я скуден, жалок, нищ…
бейте,
бейте меня!..»
Смерть у них приключалась от вынесенного перед тем из дома покойника головой, а не ногами из ворот; пожар — от того, что собака выла три ночи под окном; и они хлопотали, чтоб покойника выносили ногами из ворот, а
ели все то же, по стольку же и спали по-прежнему на голой траве; воющую собаку
били или сгоняли со двора, а искры от лучины все-таки сбрасывали в трещину гнилого пола.
Сначала долго приходилось ему бороться с живостью ее натуры, прерывать лихорадку молодости, укладывать порывы в определенные размеры, давать плавное течение жизни, и то на время: едва он закрывал доверчиво глаза, поднималась опять тревога, жизнь
била ключом, слышался новый вопрос беспокойного ума, встревоженного сердца; там надо
было успокоивать раздраженное воображение, унимать или будить самолюбие. Задумывалась она над явлением — он спешил вручить ей ключ к нему.
Были оборваны, —
будете голы вы,
Били вас палками, розгами, кнутьями,
Будете биты железными прутьями!..
— Коли всем миром велено:
«
Бей!» — стало,
есть за что! —
Прикрикнул Влас на странников. —
Не ветрогоны тисковцы,
Давно ли там десятого
Пороли?.. Не до шуток им.
Гнусь-человек! — Не
бить его,
Так уж кого и
бить?
Не нам одним наказано:
От Тискова по Волге-то
Тут деревень четырнадцать, —
Чай, через все четырнадцать
Прогнали, как сквозь строй...
На море часто корабельщик
бил меня линьком за то, что
был ленив.
Сии злодеи, желая отмстить свою обиду, пошли прямо к отцу и сказали ему, что, ходя по деревне, они встретились с невестою, с ней пошутили; что, увидя, жених ее начал их
бить,
будучи вспомогаем своим отцом.
Что бы разум и сердце произвести ни захотели, тебе оно, о! сочувственник мой, посвящено да
будет. Хотя мнения мои о многих вещах различествуют с твоими, но сердце твое
бьет моему согласно — и ты мой друг.
А вот лошади у меня
будут… — и, схватя старика за бороду, начал его
бить по плечам плетью нещадно.
Солдаты начали мужика
бить; я
был сержантом той роты, которой
были солдаты, прилучился тут; прибежал на крик мужика и его избавил от побой; может
быть, чего и больше, но вперед отгадывать нельзя.
Чина, звания не пощадит, и
будут все скалить зубы и
бить в ладоши.
Голос Осипа. Вот с этой стороны! сюда! еще! хорошо. Славно
будет! (
Бьет рукою по ковру.)Теперь садитесь, ваше благородие!
Слесарша. Милости прошу: на городничего челом
бью! Пошли ему бог всякое зло! Чтоб ни детям его, ни ему, мошеннику, ни дядьям, ни теткам его ни в чем никакого прибытку не
было!
Поздоровавшись, папа сказал, что
будет нам в деревне баклуши
бить, что мы перестали
быть маленькими и что пора нам серьезно учиться.
— Вы мне не сказали, когда развод. Положим, я забросила свой чепец через мельницу, но другие поднятые воротники
будут вас
бить холодом, пока вы не женитесь. И это так просто теперь. Ça se fait. [Это обычно.] Так вы в пятницу едете? Жалко, что мы больше не увидимся.
— Нет, это ужасно.
Быть рабом каким-то! — вскрикнул Левин, вставая и не в силах более удерживать своей досады. Но в ту же секунду почувствовал, что он
бьет сам себя.
И Левину вспомнилась недавняя сцена с Долли и ее детьми. Дети, оставшись одни, стали жарить малину на свечах и лить молоко фонтаном в рот. Мать, застав их на деле, при Левине стала внушать им, какого труда стоит большим то, что они разрушают, и то, что труд этот делается для них, что если они
будут бить чашки, то им не из чего
будет пить чай, а если
будут разливать молоко, то им нечего
будет есть, и они умрут с голоду.
Вронскому, бывшему при нем как бы главным церемониймейстером, большого труда стоило распределять все предлагаемые принцу различными лицами русские удовольствия.
Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и Цыгане, и кутежи с русским битьем посуды. И принц с чрезвычайною легкостью усвоил себе русский дух,
бил подносы с посудой, сажал на колени Цыганку и, казалось, спрашивал: что же еще, или только в этом и состоит весь русский дух?
И ведь умница
был какой! ведь турку-то он
побил.
Батюшки! бубенцы просто ревут за самой нашей спиною, телега гремит с дребезгом, люди свистят, кричат и
поют, лошади фыркают и
бьют копытами землю…
Недаром в русской песенке свекровь
поет: «Какой ты мне сын, какой семьянин! не
бьешь ты жены, не
бьешь молодой…» Я раз
было вздумал заступиться за невесток, попытался возбудить сострадание Хоря; но он спокойно возразил мне, что «охота-де вам такими… пустяками заниматься, — пускай бабы ссорятся…
Невестка стала бранить старика за то, что он им все в доме портит и чашки
бьет, и сказала, что теперь она ему
будет давать обедать в лоханке.
— Я к тому, что крестьянство, от скудости своей, бунтует, за это его розгами порют, стреляют, в тюрьмы гонят. На это — смелость
есть. А выселить лишок в Сибирь али в Азию — не хватает смелости! Вот это — нельзя понять! Как так?
Бить не жалко, а переселить — не решаются? Тут, на мой мужицкий разум, политика шалит. Балует политика-то. Как скажете?
На другой день он проснулся рано и долго лежал в постели, куря папиросы, мечтая о поездке за границу. Боль уже не так сильна, может
быть, потому, что привычна, а тишина в кухне и на улице непривычна, беспокоит. Но скоро ее начали раскачивать толчки с улицы в розовые стекла окон, и за каждым толчком следовал глухой, мощный гул, не похожий на гром. Можно
было подумать, что на небо, вместо облаков, туго натянули кожу и по коже
бьют, как в барабан, огромнейшим кулаком.
— Клим Иванович, давай, брат, газету издавать! Просто и чисто демократическую, безо всяких эдаких загогулин от философии, однако — с Марксом, но — без Ленина, понимаешь, а? Орган интеллигентного пролетариата, — понимаешь?
Будем морды
бить направо, налево, а?